Зосиэль/Диалоги

Зосиэль и Арушалай

Зосиэль: «Я рад, что повстречал тебя, Арушалай. Для меня ты символ того, что чудеса могут случаться даже в самые темные времена».
Арушалай: «Я буду стараться не подвести тебя. Обещаю».

Арушалай: «Как бы я хотела тоже любить кого-то и быть любимой в ответ...»
Зосиэль: «Это непременно случится. Как можно не полюбить твою прекрасную душу?»

Зосиэль: «Ты думала о том, что будешь делать, когда закончится война?»
Арушалай: «Демоны не знают, что такое мир. Пока я просто стараюсь привыкнуть к мысли о том, что злу и страданиям может прийти конец».

Арушалай: «Ты куда младше меня, но, кажется, намного мудрее. Иногда мне кажется, что я в сравнении с тобой — дитя».
Зосиэль: «Бессмертные взрослеют иначе, чем простые люди. Даже сама Шелин меняла свои взгляды. Ей понадобились тысячелетия, чтобы понять, что истинная красота не снаружи, а внутри».

Арушалай: «Ты так обо мне заботишься, Зосиэль. Это потому, что мой облик красив, а твоя богиня велит почитать красоту?»
Зосиэль: «Да и нет. Ты и правда красива — но дело вовсе не в твоей внешности».

Зосиэль: «Если ты захочешь обратиться в веру Шелин, это принесет нам и богине большую радость».
Арушалай: «Дезна указала мне путь из Бездны, и я не могу оставить ее, но… ты первый, кто сказал, что где-то мне будут рады. Спасибо тебе».

Арушалай: «Ты был прав, когда я молюсь за души тех, кого погубила, мне действительно становится легче».
Зосиэль: «Следующий шаг — простить себя за то, что ты блуждала во тьме и не могла иначе. Говорят, это самое трудное».

Зосиэль: «Даже если ты свернешь с праведного пути, у тебя будет много времени, чтобы преодолеть себя и снова найти дорогу».
Арушалай: «Нет. Я знаю, что однажды оступившись, больше не смогу вернуться».

Зосиэль: «Твой дух невероятно силен. Ты не только осознала свои деяния, но и стараешься их искупить. Это заслуживает уважения».
Арушалай: «Мне постоянно хочется бросить все и сбежать обратно, в свою старую жизнь. Но это невозможно, я могу двигаться только вперед».

Арушалай: «Ты хороший человек, Зосиэль, но меня мучают мысли о том, как я сломала бы тебя, как уничтожила бы, посмеялась над твоей добротой… я чувствую, что виновата перед тобой».
Зосиэль: «Я знаю. Прошлая Арушалай так бы и поступила. Но ты — уже другая, я вижу это и доверяю тебе».

Арушалай: «Все осуждают Нуру, знаю… но в глубине души я могу понять ее. Ей некуда было идти, лишь демоны давали ей подобие цели».
Зосиэль: «Я много думал о ее предательстве, но испытываю скорее жалость, чем ненависть. Ужасная жизнь многих приводит к ужасным поступкам».

Арушалай: «Как жаль, что Колокол Милосердия обожжет меня, если я к нему прикоснусь. Но меня тянет к нему, как... бабочку к коню. Или к огню? Как вы там говорите?»
Зосиэль: «К огню, Арушалай. Бабочку тянет в огню. Прости, что поправил! Надеюсь, тебе не обидно».

Зосиэль: «Гнусная царица — единственная, кто правдива в вывернутой наизнанку реальности Бездны. Она выставляет напоказ то, что скрывают Ноктикула и остальные».
Арушалай: «Это всего лишь значит, что она глупее остальных демонов, увы».

Арушалай: «Не отворачивайся, Зосиэль. Посмотри мне в глаза. В них нет раскаяния, даже не надейся, милый».
Зосиэль: «Мне жаль, что я не смог помочь тебе. Я должен был стараться лучше… я должен был!»

Арушалай: «Какой же ты тщеславный маленький святоша… неужели ты воображал, что сможешь меня спасти? Помочь демону прийти к добру — о, это тебя самого сделало бы практически святым!»
Зосиэль: «Я просто хотел быть твоим другом. Жаль, ты уже не помнишь, что это такое».

Зосиэль и Вендуаг

Вендуаг: «Все бормочешь и бормочешь свои молитвы… почему твоя богиня не заставит тебя делать что-то более дельное в обмен на силу?»
Зосиэль: «Хм… Рисование тоже можно назвать служением моей богине. Это достаточно дельно для тебя?»

Вендуаг: «Война на поверхности не похожа на стычки подземных племен. Но я достигну совершенства и в ней».
Зосиэль: «Хаос, кровь… они ужасны, но мы должны пройти сквозь это, чтобы победить и увидеть лучший мир».

Зосиэль: «Прости, но нам с тобой не о чем разговаривать. Не вижу, как я мог бы помочь тебе».
Вендуаг: «Кончай упираться и читай уже свою проповедь, ту, которая про красоту души и любовь к ближним. Я каждый раз так смеюсь в месте, где ты говоришь, что все смертные достойны сострадания!»

Зосиэль: «Чем ты будешь заниматься, когда кончится поход? Думаешь ли ты о мирной жизни?»
Вендуаг: «Меня тошнит от мирной жизни. Но на поверхности всегда идут войны, я не заскучаю».

Вендуаг: «Зачем ты служишь богине красоты? Красота бесполезна. Выгоднее служить божеству войны или божеству власти».
Зосиэль: «Сила не только в жестокости и причинении боли. Когда ты замрешь однажды перед чем-то прекрасным, или заплачешь, услышав музыку, ты поймешь».

Зосиэль: «Ты присоединилась к тем, кто делает правое дело, Вендуаг. Но сможешь ли ты удержаться на этой дороге? Мне бы хотелось верить, что да».
Вендуаг: «Я присоединилась к тем, кто силен. Про „правые дела“ иди рассказывай своим трепливым дружкам-жрецам».

Вендуаг: «Добренький Зосиэль! Ты так хочешь понравиться другим, что готов в узел завязаться, только б помочь!»
Зосиэль: «Невозможно нравиться всем. Но помогать даже тем, кто не нравится, это работа жреца».

Зосиэль: «Не могла бы ты держаться подальше, когда кто-то исповедуется мне? Исповедь — это таинство».
Вендуаг: «Хочешь сам пользоваться их секретами? А ты хитрее, чем я думала, жрец».

Вендуаг: «Люди приходят к тебе добровольно и рассказывают свои тайны? Что за идиоты?!»
Зосиэль: «Но я ведь поклялся никому не раскрывать этих тайн… О, понимаю, для тебя не существует слова „клятва“».

Зосиэль: «В тебе есть своеобразная красота. Если бы не вечное жестокое выражение, которое обезображивает твои черты…»
Вендуаг: «Ты правда так думаешь, жрец? О горе мне, пойду поплачу в своей палатке».

Зосиэль и Вольжиф

Вольжиф: «Эй, Зосиэль! Я слышал, ты не прочь перекинуться в картишки. Сыграем?»
Зосиэль: «Хочешь обчистить мне карманы? Я ведь знаю, что ты шулер... А впрочем, боги с тобой. Сдавай!»

Вольжиф: «Храм Шелин… это же сколько всяких дорогих цацек вы туда притаскиваете, наверное! Вот что в храмах Шелин самое-самое ценное, чего в других храмах нет?»
Зосиэль: «Чай из розовых лепестков, разумеется».

Зосиэль: «Как все же прекрасна неискаженная природа, которую не тронула Язва! Только в этих местах начинаешь ее ценить».
Вольжиф: «А, я кажется понимаю, о чем ты! Я городской парень, люблю смотреть как солнце золотит крыши, как хозяйки выплескивают помои из окна, как голуби жрут дохлых голубей… романтика!»

Вольжиф: «Все мне говорят — изменись. А мне вот нравится, как я живу! И меняться я не собираюсь! Слышишь, жрец? Ты же не бросишь свою Шелин, если тебе вдруг кто-то скажет? Вот так и я».
Зосиэль: «Но ты все время жалуешься на свою жизнь. Как же тогда люди поймут, что на самом деле ты всем доволен?»

Вольжиф: «У меня идея возникла! А давай ты портреты эти будешь за деньги рисовать? Тут полно народу, который захочет домой семье послать портрет, вот мы с них и стрясем немного! Как тебе идея?»
Зосиэль: «Нарисовать тех, кто в обычной жизни не может позволить себе портрет… тех, кто может не вернуться, но хочет оставить о себе память… это прекрасная идея. Но я никогда не смогу брать за это деньги».

Зосиэль: «Ты опять сменил положение. Пожалуйста, посиди спокойно хотя бы одну минуту!»
Вольжиф: «Что, даже хвостом шевелить нельзя?! Ну нет, я передумал, не надо меня рисовать!»

Зосиэль: «Крестовый поход жесток, но для отверженных судьбой это — шанс на новую жизнь».
Вольжиф: «„Отверженный судьбой“... ух ты! Звучит лучше чем „жулье поганое“!»

Вольжиф: «Эй, а правда что жрецы Шелин находят самую красивую девицу и начинают ей поклоняться по-всякому? А если привести такую девицу, они заплатят? У меня есть план: поймаем суккубу, притащим им, а деньги поделим пополам… ты что, смеешься?»
Зосиэль: «Нет, я… это просто кашель…»

Зосиэль: «Ты не обязан все время говорить, чтобы понравиться людям. Когда ты задумываешься и молчишь, твое лицо порой приобретает гораздо более интересное и привлекательное выражение».
Вольжиф: «Это… это был самый красивый способ сказать „заткнись“!»

Зосиэль: «Шелин учит нас обнажать оружие только против тех, кто ни за что не желает сдаваться».
Вольжиф: «Тогда мне точно не надо опасаться паладинов Шелин! Я всегда готов сдаться!»

Зосиэль: «Смог бы я так служить своей богине, как это сделали звездочеты Палары? Заточить себя посреди Язвы, никогда больше не увидеть любимых...»
Вольжиф: «Да ты, наоборот, радуйся, что Шелин от тебя никогда такого не попросит! Ей хочется чтобы ты ходил и всем показывался, такой хорошенький».

Зосиэль и Грейбор

Зосиэль: «Ты никогда не думал о том, чтобы исповедаться в своих грехах? Возможно тебе стало бы легче».
Грейбор: «Если я и решу исповедаться, чего никогда не случится, то выберу старого боевого капеллана, который знает, о чем я говорю, а не юнца, самый страшный грех которого — проспать службу».

Грейбор: «Порой мне кажется, что за мной вместо одного жреца ходит целый храм Шелин и бесконечно требует покаяния».
Зосиэль: «Прошу прощения, я не хотел быть навязчивым. Я вижу, что ты не до конца поглощен злом и готов прислушаться к словам друга. Мне сложно удержаться, чтобы не пытаться напомнить тебе о том, что такое жизнь в доверии».

Зосиэль: «По долгу своего ремесла ты, должно быть, видел и творил много ужасного. Я сочувствую тебе. Наверное, немало мертвецов является тебе во снах».
Грейбор: «Я сплю как младенец. Кошмары, угрызения совести и тому подобное — это для дилетантов. Профессионал должен уметь не принимать свою работу близко к сердцу».

Грейбор: «Я видел однажды гнома, который поставил посреди комнаты табурет в оберточной бумаге и сказал, что это — искусство. Шелин и таким покровительствует?»
Зосиэль: «Я думаю, красота этого произведения заключалась в стоящей за ним философской идее. Если мастера правда посетило вдохновение, значит, и богиня была рядом. Ну а если он был шарлатаном — что ж, это на его совести!»

Грейбор: «Парень, куда тебя вообще понесло? Очевидно, что война — это не твое. Ты должен быть художником, садовником, кем угодно, но не солдатом».
Зосиэль: «Наоборот. Мир был бы куда лучше, если бы все солдаты были такими, как я, а все, подобные тебе, были садовниками или художниками».

Грейбор: «Хватит приставать ко мне с проповедями, жрец! Видишь, я доволен жизнью, у меня все хорошо, что тебе надо?»
Зосиэль: «Внешне — да, ты в порядке. Но я вижу и те раны, что ты нанес своей душе. Не ври себе и мне, будто они уже не болят».

Зосиэль: «Как насчет чая, Грейбор?»
Грейбор: «Что, вот так просто — „как насчет чая“? И мне не придется выслушивать трехчасовую лекцию о неправедности моего пути? Парень, да ты растешь. Налей, конечно».

Зосиэль: «Если тебе нужно поговорить с кем-то, знай, я всегда рядом».
Грейбор: «Даже не знаю, о чем с тобой говорить. О ценах на вино и виноград?»

Зосиэль: «На твоем месте я бы молился усерднее всех, ведь как иначе замолить все твои преступления?»
Грейбор: «Я регулярно молюсь. Правда, Норгоберу, чтобы он был ко мне расположен и помог убить еще парочку человек».

Зосиэль: «Неужели мне довелось увидеть это своими глазами?! Богиня Иомедай во всем блеске! Но вместе с восторгом я чувствую растерянность… почему?»
Грейбор: «А я ничего не почувствовал. Это нормально?»

Зосиэль и Дейран

Дейран: «Ты, наверное, считался первым парнем в своей деревне, а, Зосиэль? Красавец-жрец в окружении пахнущих овечьей шерстью и навозом пахарей».
Зосиэль: «Мне повезло родиться на прекрасной земле, где живут люди, красивые и телом и душой. Я ничем не лучше и не хуже прочих».

Дейран: «Мне больно от мысли, что живое существо может быть настолько предсказуемым и скучным. Скажи, Зосиэль — может, у тебя все-таки есть хоть один секрет? Хоть что-нибудь неординарное, что ты прячешь от мира?»
Зосиэль: «Я прячу от мира свой страх перед будущим, желание опустить руки и сказать: «Это сделает кто-то другой». Видишь, мне не стыдно признаться. Теперь твоя очередь».

Зосиэль: «Что значил этот взгляд, Дейран?»
Дейран: «Он значил «красивый набросок, мне нравится». Да, представь, я не всегда плююсь ядом, а к живописи так и вообще отношусь очень одобрительно».

Дейран: «Шелин велит тебе почитать красоту, но на меня почитание почему-то не распространяется. Обидно!»
Зосиэль: «Шелин также говорит, что красота происходит изнутри. Я смотрю внутрь тебя... И, знаешь, там пока очень мало того, чем можно любоваться».

Дейран: «Я хочу исповедаться, Зосиэль. Однажды у меня была жаркая ночь с тремя осирионскими охотниками на крокодилов. Их огромные, темные как бронза…»
Зосиэль: «…мускулы блестели от масла, их тела были соблазнительны и так далее и так далее. Думаешь, ты первый, кто пытается превратить исповедь в насмешку? Это старый трюк».

Дейран: «Я частенько доводил до бешенства жрецов Иомедай и Эрастила, но бывало доставалось и жрецам Саренрэй, Асмодея и Горума. Стоит ли мне обратить свой нечестивый поход против шелинитов? И что для этого надо сделать?»
Зосиэль: «Ты совета от меня ждешь? Ну... просто веди себя как обычно в моем присутствии».

Зосиэль: «Меня уже почти не оскорбляют твои богохульные шутки. Я понимаю, что ты просто дразнишь меня».
Дейран: «Ты уверен? Точно не хочешь взять слова назад? Потому что когда я переключусь на черный юмор и человекохульные шутки, будет поздно».

Зосиэль: «Хоть ты и... сложная личность, Дейран, я испытываю к тебе уважение за твое целительское искусство. Тот, кто облегчает чужую боль, не может быть безнадежен».
Дейран: «А теперь вспомни, при каких обстоятельствах я получил дар целителя. Подсказка — не по своей воле, и я бы предпочел обойтись без этого эпизода в моей жизни».

Зосиэль: «Я рад, что ты с нами, Дейран. Но не потому что ты хороший человек, а потому что происходящее может заставить тебя задуматься».
Дейран: «Прости, ты что-то сказал? Я засмотрелся на твои губы. Прекрасный рот, но из него вечно вылетает какая-то бессмыслица».

Зосиэль: «Как скорбно видеть, что такой одаренный и, в общем-то, достойный человек как ты, Дейран, столь мало думает о своих поступках и жизни. Это так... расточительно».
Дейран: «Ты слишком много думаешь о жизни. А я ее живу».

Дейран: «Тренировка с командором! Невероятно! Хотя в чем-то Ланн прав… это действительно может раззадорить… Зосиэль, идем-ка со мной, я знаю, в глубине души ты мечтаешь мне врезать».
Зосиэль: «Я буду рад с тобой потренироваться. Глефа хорошо подходит для того чтобы держать таких как ты на расстоянии».

Зосиэль и Камелия

Зосиэль: «Я могу только надеяться, что голоса духов не заглушают для тебя голос веры».
Камелия: «Давай не будем говорить на столь личные темы, как вера. Такие разговоры могут рассорить даже самых верных друзей, а мне невыносима мысль о ссоре с тобой, Зосиэль».

Зосиэль: «Если когда-нибудь ты захочешь исповедаться, я всегда готов выслушать тебя».
Камелия: «Я не потерплю чтобы мои тайные разговоры с мужчиной подслушивала другая женщина. Даже Шелин».

Камелия: «Твое лицо будто создано, чтобы с него писали портреты».
Зосиэль: «Спасибо. Но, знаешь, я считаю, что важнее всего в человеке внутренняя красота».

Камелия: «Сегодня был долгий день. Я едва держусь на ногах, глаза слипаются... А ведь надо еще и помыть посуду».
Зосиэль: «Иди спать, отдохни хоть немного. О посуде не беспокойся, я ее за тебя помою».

Зосиэль: «Возможно… если бы ты была немного снисходительнее к людям, они тоже относились бы к тебе иначе».
Камелия: «Не сочти за грубость, но тебе это, кажется, не очень помогает. Люди просто не ценят хорошего обхождения!»

Камелия: «Как отрадно, что в этом отряде есть добрый и утонченный человек. Мне так спокойно рядом с тобой».
Зосиэль: «Если бы в твоем сердце было больше веры, ты везде смогла бы найти покой. Но я рад поддерживать тебя».

Камелия: «Что ты будешь делать, когда закончится война? Я хочу вернуться в родное поместье, привести его в порядок… А ты мог бы помочь мне разбить вокруг него сад!»
Зосиэль: «Заманчиво… Но я тоже хочу просто вернуться домой. Ты бы видела, какие сады у нас в Андоране!»

Камелия: «Ты говоришь, что жрецы Шелин поклоняются красоте, но ни разу не предложил написать мой портрет. Почему?»
Зосиэль: «Я пытался, но ни один набросок не показался мне достойным. В тебе есть нечто, чего я не могу пока уловить».

Зосиэль: «Ты такая нежная и хрупкая. Мне больно видеть тебя в мясорубке боя».
Камелия: «Да, мне так тяжко смотреть на всю эту боль и кровь вокруг... Но ради друзей я готова потерпеть».

Камелия: «В храмах Шелин действительно пьют чай из розовых лепестков? Хотелось бы попробовать».
Зосиэль: «В моих краях из розовых лепестков делают варенье. Недавно мне прислали из храма баночку, и я готов ее разделить!»

Зосиэль: «То, что вы с командором сделали в храме Иомедай — настоящее безумие! У меня нет слов, чтобы описать это!»
Камелия: «Спасибо».

Зосиэль: «Мы в Дрезене, Тревер. Как бы я хотел, чтоб ты увидел это своими глазами!»
Камелия: «Ты все время говоришь только о своем брате, но разве не важно, что происходит с тобой?»

Зосиэль: «Затерянное святилище было кошмаром наяву. И… я не могу не думать, что таких кошмаров будет еще много…»
Камелия: «О, я не сомневаюсь, что эта агония, эта кровь, эти крики несчастных жертв встретятся нам еще не раз. Но ты не должен их бояться. Просто положись на друзей — разве мы не преодолеем это вместе?»

Зосиэль и Ланн

Ланн: «Если я когда-нибудь зайду в храм Шелин, какой частью мне повернуться к алтарю, чтобы ее не оскорбить?»
Зосиэль: «Сердцем».

Зосиэль: «Когда я говорю с тобой, то, иногда, просто теряюсь. Кажется, тебя оскорбляет каждое мое слово».
Ланн: «Сейчас подам тебе гениальную идею: может, иногда лучше молчать?»

Зосиэль: «Я знаю, ты многое пережил. Если тебе понадобится облегчить душу...»
Ланн: «Если мне понадобится облегчиться, кусты я найду без твоей помощи».

Зосиэль: «Мне жаль, что с тобой случилось… Такое».
Ланн: «Что случилось? О чем это ты? А, точно, я же родился уродом! Спасибо, что напомнил!»

Зосиэль: «Я хотел бы показать тебе один набросок. Что думаешь?»
Ланн: «А неплохо, хотя, на мой вкус, ты мне слишком польстил. Жаль, в реальности мою рожу не перерисуешь в такого вот красавчика».

Ланн: «У нас тоже были свои мастера. Плели из веревок, резали по кости, из грязи лепили… Твоя богиня, наверное, и не взглянула бы на такую дрянь, а?»
Зосиэль: «Почему же? Я думаю, она была рада видеть, что даже в таких ужасных условиях вы не потеряли стремление к красоте».

Ланн: «Мне так нравилось небо Голариона, но в Бездне я не могу на него смотреть. Лучше уж пещеры — они хоть привычны».
Зосиэль: «Бездна ужасна, но небо здесь меня не пугает. Я знаю, что луны и звезды на нем — иллюзия Ноктикулы, и что оно таит свои опасности. Но почему-то думаю о нем, как о двери наружу и напоминании, что там, за этим небом, есть другие миры, прекрасные и не отравленные злом».

Ланн: «У вас, шелинитов, что, не бывает споров о том, что красиво, а что нет? Может вы собираетесь по ночам в подвале и деретесь на кулаках, чтоб выяснить какая картина достойна Шелин?»
Зосиэль: «Если это и происходит, меня в такие подвалы не допускают. Но швыряние чайных чашек в оппонента я, к сожалению, видел».

Зосиэль: «Я бы хотел однажды привести тебя в храм Шелин, чтобы ты понял: мы готовы принять любого».
Ланн: «Думаешь, после того как меня, монстра, вытолкают из храма глефами, мы все весело посмеемся над этим недоразумением и пойдем пить чай?»

Ланн: «Эй, Зосиэль! А если ты мой портрет напишешь, твоя богиня не проклянет тебя за такое святотатство?»
Зосиэль: «Как портрет друга может быть святотатством? Если ты правда хочешь, я буду рад тебя нарисовать».

Ланн: «Никогда не думал бросить все это и вернуться домой? Крестовый поход вряд ли сможет порадовать жреца любви и красоты».
Зосиэль: «Я здесь не для своей радости. Многие падают духом, а я хочу напомнить им, что в мире еще живы любовь и красота».

Зосиэль: «Издалека Алушинирра выглядит зловеще, но величественно. Вблизи — просто тошнотворно. Это проклятая земля».
Ланн: «Я бы не сказал, что в Алушинирре плохо. Подумаешь, лава, клыки какие-то из мостовых и полчища хищных демонов...»

Зосиэль: «Гнусная царица — единственная, кто правдива в вывернутой наизнанку реальности Бездны. Она выставляет напоказ то, что скрывают Ноктикула и остальные».
Ланн: «Если у них такое внутри… то лучше пусть и дальше скрывают!»

Ланн: «Мы столько нового узнали об Арилу. Вот вроде можно было б ее пожалеть, а не выходит. Злобная гадина и совершенно безумная».
Зосиэль: «Ты прав. Ничем нельзя оправдать уничтожение целой страны и все, что последовало за этим. Есть черта, перейдя которую, теряешь право на сострадание».

Зосиэль и Нэнио

Нэнио: «Опустив эстетическое удовольствие от созерцания картин, какое они имеют практическое значение?»
Зосиэль: «А с чего ты взяла, что эстетика непрактична? Она привлекает внимание и позволяет донести мысли, которые в иных ситуациях остались бы незамеченными. А еще картины могут закрыть собой неприглядное место на стене».

Нэнио: «Итак, сейчас я попытаюсь оценить наилучшую стратегию тушения охваченной огнем палатки, при условии, что тушение будет вестись изнутри».
Зосиэль: «Эй! Не смей делать этого! Это опасно не только для тебя, но и для окружающих! Помнишь, я просил тебя не проводить эксперименты, связанные с огнем и нашим имуществом... А, ну конечно не помнишь!»

Зосиэль: «Ты ничего не помнишь… но что если у тебя есть семья, которая ждет тебя, или кто-то, о кому нужно заботиться?»
Нэнио: «Наблюдение номер двести пятьдесят: мальчик-жрец снова демонстрирует типичный перенос своих беспокойств на других. Кажется, это его защитный механизм. Продолжаю наблюдения».

Нэнио: «Да, мальчик-жрец, погодный график Язвы выглядит так, как я описывала, отличная работа. Но как цветы и человечки сделают его понятнее?»
Зосиэль: «Это аллегорические изображения времен года и сторон света. Символы порой говорят больше, чем просто цифры».

Нэнио: «Я рассчитывала вероятность встретить жреца Шелин на передовой в Мировой язве. Ты не вписываешься в мои расчеты, мальчик-жрец».
Зосиэль: «Это твой способ сказать „что ты тут забыл?“, да, Нэнио? Ну вот. Даже ты во мне сомневаешься...»

Зосиэль: «Нэнио, твои эксперименты опасны — в первую очередь для тебя самой. Тебе следует вести себя осторожнее. Ведь я не всегда буду рядом, чтобы помочь».
Нэнио: «Наука требует жертв! А из-за тебя, мальчик, мы так и не узнали вероятность выживания после попадания индивида под колеса скатывающейся с наклонной плоскости повозки».

Зосиэль: «Ты разве сама не понимаешь, насколько было опасно прыгать с той скалы? Ты могла разбиться в лепешку!»
Нэнио: «Но как бы мы иначе узнали, что тот амулет левитации, проданный мне скверно пахнущим мальчиком с накладной бородой в подворотне, не является аутентичным?»

Зосиэль: «Ты думала о том, что некоторые твои эксперименты могут навредить другим? Не все готовы жертвовать собой ради науки».
Нэнио: «Извини, мальчик-жрец, о чем ты сейчас спросил? Я все прослушала — была занята смешиванием экспериментальных кислот в общем котле!»

Нэнио: «Кобольд, столь хорошо овладевший человеческой речью, это уникальный случай! Надеюсь, я смогу убедить его пожертвовать мозг науке — его необходимо исследовать со всей тщательностью».
Зосиэль: «Разве не прекраснее наблюдать за кем-то столь удивительным, пока он жив, дышит и мыслит?»

Нэнио: «Я позаимствовала несколько свитков с расчетами звездочетов Палары. Слушайте, слушайте: „прохождение Альбораса по диску луны плюс тринадцать, с погрешностью девять!“ Ох, не могу, какой комик это написал?»
Зосиэль: «Кажется, у меня не хватает знаний чтобы это оценить… Но я рад, что тебе весело».

Зосиэль и Регилл

Зосиэль: «Некоторые оправдывают жестокость военным временем. Но вы, Рыцари Преисподней, одинаковы всегда. Это ужасно».
Регилл: «Это кажется ужасным ровно до тех пор, пока не приходится просить у нас защиты. Тогда все наши методы вдруг получают одобрение».

Регилл: «Шелин способна быть грозной богиней. Однако ее последователи, кажется, не понимают, для чего им глефы».
Зосиэль: «Глефы нужны для того, чтобы пускать их в ход лишь когда нет другого выхода».

Регилл: «Хорошее войско должно работать так же слаженно, как рой вескаворов, и быть настолько же смертоносным».
Зосиэль: «Но воин также должен знать, что такое милосердие. Вескаворам же это слово неизвестно».

Зосиэль: «Я уверен, что Чилекс не потерян для добра. Несмотря ни на что, там молятся добрым богам. А значит, свет когда-нибудь рассеет тьму».
Регилл: «Называть тьмой то, что тебе неугодно и не соответствует твоим убеждениям — дешевый риторический ход. Популярный, впрочем, у некоторых претендующих на особую праведность жрецов».

Регилл: «Ты не боец, ты огородник. Положим, лечить ты умеешь неплохо — но у тебя душа гражданского. Что ты забыл на этой войне?»
Зосиэль: «Это правда — и слава Шелин. Считай, что я здесь просто защищаю свой огород от вредителей».

Регилл: «В бою ты должен творить свои молитвы четче и точнее. Тебе не хватает сноровки».
Зосиэль: «Я не нумерийский механизм, как бы ты ни хотел обратного. Но я… постараюсь».

Регилл: «Ты делаешь ту же ошибку, что многие жрецы — думаешь, что умение носить доспех делает тебя неуязвимым. Держись подальше от передовой, чтобы не оставить отряд без целителя».
Зосиэль: «Благодарю за ценный совет и трогательную заботу о моем здоровье».

Зосиэль: «Никогда не думал, что мне случится сражаться плечом к плечу с рыцарем Преисподней. Честно говоря, я бы предпочел этого избежать».
Регилл: «Недальновидно. Умелый лекарь и умелый боец — это эффективное сочетание».

Зосиэль: «Ты совсем не ценишь жизни своих солдат. Тебе ничего не стоит отправить бойца на заведомую гибель!»
Регилл: «Твое дело — лечить, а не давать советы. Надеюсь, я не доживу до дня, когда мне придется брать уроки у виноделов, трактирщиков и портных».

Зосиэль и Сиила

Зосиэль: «Ланн бывает резок, но рядом с командором меняется как по-волшебству. Неужели он...»
Сиила: «Я вот тоже это заметила. Я думаю, ты прав. Кажется, он действительно...»

Сиила: «Мне всегда удивительно видеть последователя Шелин на поле боя. Там, где нет ни красоты ни мира».
Зосиэль: «Шелин пришлось поднять клинок на брата. Кому как не ей знать о необходимости жертв».

Сиила: «Я давно не исповедовалась. Конечно, у нас разные богини, и все же… Ты не мог бы меня выслушать?»
Зосиэль: «Конечно. Давай отойдем подальше от чужих ушей».

Сиила: «Что ты делаешь, когда кажется, что все летит в тартарары и молитвы не помогают? Я вот иду на какой-нибудь пустырь махать мечом пока не свалюсь!»
Зосиэль: «Знакомо. Когда мне нужно очистить мысли, я берусь не за клинок, а за кисть».

Зосиэль: «Как отрадно видеть, что даже в крестовом походе идет обычная жизнь: люди веселятся, дружат, влюбляются, женятся...»
Сиила: «Кто-то над этим смеется, мол, они просто думают, что будут жить вечно. А мне кажется, это потому что люди сильнее духом, чем кажутся».

Сиила: «Ты рисуешь меня такой красоткой. Мне тут рассказали в Дрезене, что недавно какой-то паладин Шелин хотел со мной познакомиться. Вот он небось разочаровался бы!»
Зосиэль: «Не думаю, что он разочаровался бы. Совсем не думаю».

Зосиэль: «Неужели мне довелось увидеть это своими глазами?! Богиня Иомедай во всем блеске! Но вместе с восторгом я чувствую растерянность… почему?»
Сиила: «Это совсем не странно. Встреча с богом — такая вещь... каждый ее переживает по-своему».

Зосиэль: «Те, кто погиб в Кенабресе… Они снятся мне по ночам. Иногда я вижу их в толпе. Скажи… Это ведь уже не кончится, так?»
Сиила: «Да. Те, кого мы потеряли… Они с нами навсегда».

Зосиэль: «Я уверен, Акеми гордилась бы тобой».
Сиила: «Не говори за тех, кто давно ушел. Я делала много такого, за что Акеми меня по головке не погладила бы».

Зосиэль: «Я видел рыцаря… Совсем молодая девушка, моложе меня. Седая, и с неподвижным взглядом… И я понял: она не вернется с этой войны. Даже если выживет».
Сиила: «Мы тоже, Зосиэль. Мы с тобой тоже. Но мы по крайней мере можем закончить эту войну, чтобы больше никому не пришлось такое пережить».

Зосиэль: «Смог бы я так служить своей богине, как это сделали звездочеты Палары? Заточить себя посреди Язвы, никогда больше не увидеть любимых...»
Сиила: «Они служили людям и будущему, не только богине. Думаю, ради такой цели ты смог бы отказаться от многого. И я, надеюсь, смогла бы».

Сиила: «Я никогда не найду слов, чтоб описать, что испытала, когда увидела Иомедай. Но скажу одно — хорошо, что она появилась, когда мы отвоевали Дрезен, а то было бы стыдно!»
Зосиэль: «Я рад за тебя. Ты увидела свою богиню, мало кому такое выпадает при жизни».

Зосиэль: «Честно говоря, я не думал, что мне будет настолько весело и свободно с паладином Иомедай. Те, кого я встречал, так строги...»
Сиила: «А я не думала, что увижу в этом походе жреца Шелин, решившего рискнуть всем. Богини не зря нас свели: хотели чтоб мы избавились от предрассудков».

Сиила: «Столько лет потрачено впустую, столько хороших людей погибло… А этой войне все нет конца».
Зосиэль: «Даст богиня, мы закончим ее. Раз и навсегда».

Зосиэль: «Затерянное святилище было кошмаром наяву. И… я не могу не думать, что таких кошмаров будет еще много…»
Сиила: «Ты должен быть храбрым, Зосиэль. Ведь если не мы, то кто?»

Зосиэль и Тревер

Зосиэль: «Я больше никогда не оставлю тебя. Буду рядом, что бы ни случилось».
Тревер: «Нет. У тебя своя жизнь. Проживи ее лучше, чем я свою».

Зосиэль: «Поверить не могу… мы снова сидим у костра вместе, как раньше. Наконец-то».
Тревер: «Только ты уже не мальчишка. А больше я не твой кумир. Сравнялись».

Тревер: «Поход закалил твое тело. Поднял бы ты раньше такой здоровый баул, братишка?»
Зосиэль: «Скорее переложил бы его на твои плечи, даже не задумываясь. Но я повзрослел, и сам несу свою ношу, физическую и душевную».

Зосиэль: «Ты всего этого не заслужил. Ты должен быть счастливым».
Тревер: «Я счастлив, от того что ты со мной, вопреки всему».

Зосиэль: «Смог бы я так служить своей богине, как это сделали звездочеты Палары? Заточить себя посреди Язвы, никогда больше не увидеть любимых...»
Тревер: «Ты бы смог, но я бы не хотел тебе такой участи. Твое служение — не хоронить себя. Оно в другом».

Зосиэль: «Неужели мне довелось увидеть это своими глазами?! Богиня Иомедай во всем блеске! Но вместе с восторгом я чувствую растерянность… почему?»
Тревер: «Если смотреть прямо на солнце, можно ослепнуть. Может, потому боги и являются нам так редко, брат».

Зосиэль и Уголек

Уголек: «У меня в Речном городе было много друзей, но потом они все умерли. Теперь у меня новые друзья… Они ведь не умрут, правда?»
Зосиэль: «Нет, Уголек. Мы больше не позволим ни одному из наших друзей умереть. Мы же не зря учились целительной магии, правда?»

Уголек: «Демоны такие странные. Они занимаются плохими вещами, едят людей и вешают их на крюки, но разве им самим от этого хорошо? От зла ведь не рождается счастье, только еще большее зло».
Зосиэль: «Они живут так, как привыкли. Очень сложно сойти с путей, которыми следовал всю жизнь. Для некоторых — и вовсе невозможно».

Зосиэль: «Твои шрамы не болят? Может быть, я могу помочь заклинанием, или лекарством...»
Уголек: «То, что ты можешь вылечить — не болит. То, что болит — ты вылечить не можешь».

Уголек: «Раз ты рисуешь все красивое, почему ты никогда не рисуешь себя?»
Зосиэль: «Я пробовал, но каждый раз меня останавливал стыд. Я нахожу в себе столько изъянов... нет, прости, мне трудно ответить на этот вопрос».

Уголек: «Я нашла твой мелок для рисования. Половину мелка. Вторую съела Сажа, но не ругай ее, пожалуйста».
Зосиэль: «Надеюсь, этот „обед“ ей не повредил. В следующий раз оставлю у палатки немного сухарей, чтобы у нее не было соблазна рыться в моих вещах».

Уголек: «Шелин учит видеть во всем красоту… Выходит, на войне людей заживо рубят на части, а она любуется их ранами?»
Зосиэль: «Любоваться ранами — это учение не Шелин, а Зон-Кутона. Раны нужно исцелять, или предотвращать. А красоту иногда приходится защищать с оружием в руках».

Зосиэль: «Ты ведь еще совсем ребенок. Тебе не место на этой войне».
Уголек: «А ты разве взрослый? Но война не выбирает, к кому прийти».

Зосиэль: «Уголек, я заметил, что волосы тебе мешают, в глаза лезут… это не бог весь что, просто выточил на привале... надеюсь они тебе помогут».
Уголек: «Это же шпильки… как у настоящих дам! Но можно ли мне носить такие, если я не дама? Можно, Зосиэль?»

Уголек: «А ведь мы уже встречались! Ты никогда не прогонял меня с паперти перед храмом, а однажды даже дал целую булку хлеба!»
Зосиэль: «И позволил тебе дальше спать на улице… Прости меня, Уголек, я ничего для тебя не сделал, когда ты нуждалась в помощи!»

Зосиэль: «Ты всю жизнь несешь тяжкий груз своих страданий. Мне кажется, если бы ты открыла сердце доброму божеству, тебе бы стало легче».
Уголек: «Правда? Ты думаешь, мне станет легче, если я взвалю на себя еще и какое-нибудь божество с его капризами? Может быть, мой рюкзак станет легче, если я вдобавок к нему понесу на себе лошадь?»

Зосиэль: «Послушай, Уголек… я уважаю твою тягу к добру, но некоторые твои идеи… слишком радикальны. Особенно когда ты пытаешься отвратить людей от обращения к добрым богам».
Уголек: «Я просто говорю все, как есть. Ты обижаешься, что меня слушают? Пожалуйста, не обижайся!»

Зосиэль: «Тебе нужно больше заботиться о себе, Уголек».
Уголек: «Но тогда у меня будет меньше времени заботиться о других».

Зосиэль: «Гнусная царица — единственная, кто правдива в вывернутой наизнанку реальности Бездны. Она выставляет напоказ то, что скрывают Ноктикула и остальные».
Уголек: «Она нравится самой себе и принимает себя такой, какая есть. Скольким же людям этого не хватает!»

Уголек: «Золотой ангел был такой красивый — а рогатый демон сделал его пустым, как разбитый кувшин. Он звал, звал свою богиню, а она не помогла».
Зосиэль: «Мысль о том, сколько боли он пережил, отравляет мой сон. Не могу перестать думать об этом...»

Зосиэль: «Неужели мне довелось увидеть это своими глазами?! Богиня Иомедай во всем блеске! Но вместе с восторгом я чувствую растерянность… почему?»
Уголек: «Как же не бояться богов! Они ведь как гроза или ураган. Огромные, сильные и равнодушные».

Зосиэль и Финнеан

Финнеан: «Мы вот, до того как Язва открылась, тоже все пытались виноград выращивать. И никак. А потом я нашел в Язве наш дом старый, а там... сплошные заросли винограда. Черные только. Блестящие, будто росой облитые».
Зосиэль: «Бездна способна извращать все хорошие начинания. Даже природа в Язве как будто насмехается над нами».

Финнеан: «Вот вам, жрецам Шелин, наверное трудно себе найти кого-нибудь в пару. Вам же подавай великую, идеальную красоту! А где их, идеальных, найдешь?»
Зосиэль: «Если бы ты смотрел на мир так, как я, то удивился бы, сколько уникальных, по-своему прекрасных лиц я вижу каждый день. Печально лишь, что многие сами не подозревают о своей красоте».

Монологи

Зосиэль: «Дома сейчас хорошо. Племяшка, наверное, уже совсем большая выросла…»
Зосиэль: «Родные мои, как же я по вам всем скучаю!»

Зосиэль: «То и дело задаюсь вопросом — на своем ли я месте на этой войне? Может, мне и впрямь следовало остаться среди мирных виноградников и улыбчивых крестьян?»
Зосиэль: «Нужен ли я здесь на самом деле? Или только мешаю своей наивностью? Вопросы, вопросы...»

Зосиэль: «Эта земля так настрадалась от демонов...»
Зосиэль: «Попробую нарисовать, какой прекрасной она была до вторжения. Какой станет снова после нашей победы».

Зосиэль: «Брат, где же ты? Вдруг я иду там, где ты уже сражался?»
Зосиэль: «А что если я прошел мимо твоей могилы — и не заметил? Нет, нет… Не может такого быть!»

Зосиэль: «Иногда я боюсь, что черты Тревера постепенно стираются из памяти».
Зосиэль: «Но мои руки, руки художника, помнят».

Зосиэль: «Командор, твой день рождения — это замечательный праздник. Поздравляю с ним тебя — и всех нас!»
Зосиэль: «В конце концов, без тебя мы не собрались бы вместе и не совершили всех этих подвигов. Так что это праздник для каждого из нас!»