Уголек/Диалоги

Уголек и Арушалай

Уголек: «А о чем ты бы хотела, чтобы был твой первый сон?»
Арушалай: «Сама не знаю. Думаю, когда я смогу его представить, тогда я и буду готова принять дар Дезны».

Арушалай: «Кажется, я нравлюсь Саже. Как ты думаешь, почему?»
Уголек: «Ты добрая и у тебя есть крылья. Наверное, она думает, что ты большая прекрасная птица».

Арушалай: «Раньше я жила как придется, не задумываясь о том, как быстро течет время для смертных. Ощущаете ли вы время так же, как демоны?»
Уголек: «Время для всех странное… но я думаю, что и демонам, и смертным одинаково кажется, что плохое длится очень долго, а хорошее — вшух и закончилось».

Арушалай: «Мне все время так хочется расчесать твои волосы… но я боюсь прикасаться к тебе, боюсь навредить».
Уголек: «А ты умеешь плести косички? Если умеешь, я потерплю».

Арушалай: «После всего, что с тобой сделали, ты могла стать очень злой... Но не стала. Откуда в тебе столько милосердия и любви?»
Уголек: «Не знаю. А в тебе? Ты ведь тоже очень добрая, хотя с тобой и сделали пакость, заставив быть демоном».

Уголек: «Ты не скучаешь по знакомым демонам, которых оставила?»
Арушалай: «Я никого не оставила. Скорее... сбежала от них. Никто в Бездне не будет тосковать обо мне, значит и мне не о ком тосковать».

Уголек: «Из твоего крыла получается такой хороший зонтик! Спасибо, что не даешь мне промокнуть, когда идет дождь».
Арушалай: «А если я сведу крылья вот так, получится шалаш».

Арушалай: «Еще один привал, на котором я буду молиться, чтобы Дезна послала мне сон. Еще одно разочарование, что меня ждет».
Уголек: «Мне иногда снятся страшные сны. Или наоборот, хорошие — а потом я просыпаюсь, и становится грустно, что все это неправда... Может, без снов и лучше?»

Уголек: «Неужели ты совсем не скучаешь по Бездне? Мне кажется, даже плохой дом — это все равно дом, он в твоем сердце».
Арушалай: «Поверь, не по чему там скучать. И этот „дом“ я пытаюсь вырвать из сердца, чтобы не вспоминать о нем больше никогда».

Уголек: «Ты такая красивая. А я вот такой никогда не буду. Жалко немножко, наверное».
Арушалай: «Поверь, милая, для любого, у кого есть сердце, ты всегда будешь куда красивее меня».

Уголек: «Арушалай, ты всегда была такая грустная... Но сейчас у тебя внутри появилась радость — словно зажглась маленькая теплая свечка!»
Арушалай: «Ты права. Лишь бы не потерять этот огонек. Лишь бы не дать ему погаснуть».

Арушалай: «Прекрати так жалобно на меня смотреть! Ты портишь мне аппетит!»
Уголек: «Прости, но мне правда очень грустно. Ведь я потеряла друга».

Арушалай: «Милая малышка, я решила вернуться обратно на путь искупления. Давай обнимемся и помиримся! Ну же, иди ко мне...»
Уголек: «Бедная Арушалай… тебе очень плохо, а я ничего не могу поделать!»

Уголек и Вендуаг

Уголек: «Ты правда очень красивая! Твои глаза такие желтые и яркие, и зубы такие ровные. И твои волосы торчат очень грозно!»
Вендуаг: «Завидуешь, девочка? Не всем дано быть красивыми и здоровыми! Но ничего, ты зато цепкая, хитрая и умеешь выживать. Не пропадешь даже без красоты и с увечьями».

Уголек: «Делать фокусы, как я, совсем просто: сначала надо подумать о хорошем, о том, как хочешь кому-нибудь помочь, а потом… пуф! Попробуй, у тебя получится!»
Вендуаг: «Я лучше подумаю о том, как приятно мне будет любоваться трупами врагов. Это сработает?»

Вендуаг: «Столько огня как в Кенабресе, я не видала нигде. Этот запах дыма теперь преследует меня! Хотя я и не могу назвать его... неприятным».
Уголек: «Тебя тоже? Значит, не я одна постоянно чувствую дым! У меня это началось после того как мы с папой приплыли в город».

Уголек: «Дедушка-эльф, которого мы встретили, такой старый… Он старше моего дедушки — и даже его дедушки! Но что-то дает ему силы жить, не уставая».
Вендуаг: «Он не так прост, как кажется. Не знаю, что у него за тайны, да только я бы его обходила стороной!»

Вендуаг: «Ты как-то выжила в одиночку на улицах города. В чем-то это похоже на то, как жила я. Надо уметь прорубать себе путь!»
Уголек: «Но ты больше не одна, и тебе не обязательно прорубать его в одиночку».

Уголек: «Наверное, очень весело жить в племени. Это как одна большая семья».
Вендуаг: «Наблюдают за каждым твоим шагом, суют нос не в свое дело, говорят, как тебе жить… И правда, какое веселье!»

Уголек: «У вас в пещерах были какие-нибудь песенки? Без песен ведь грустно жить».
Вендуаг: «Когда я была мелкой, я как-то со скуки начала насвистывать одну песню… Приползла плотоядная змея и стала меня душить. Я била ее ножом, а затем вцепилась зубами и загрызла. С тех пор я не люблю песни… И люблю змеиное мясо».

Уголек: «Давай поиграем в прятки? Только чур я вожу, ведь ты точно меня найдешь».
Вендуаг: «Хочешь научиться охотиться, значит? Ну хорошо, я спрячусь. Только б не забыть, что это прятки, а не засада на тебя».

Вендуаг: «А это умно — притворяться невинным ребенком, чтобы усыпить их бдительность».
Уголек: «Но я никем не притворяюсь. А ты?»

Вендуаг: «Люди зовут тебя страховидлом. Мне этого не понять, я была самой желанной женщиной племени, но зато я знаю, каково это — скрывать ярость. Со мной можешь не притворяться».
Уголек: «Они говорят, что я странная, но на самом деле их пугает, что я другая. Как можно злиться на того, кто боится?»

Вендуаг: «Что, ты так и собираешься всю свою бесконечную жизнь прожить нищенкой? Ты могла бы завоевать богатство, власть!»
Уголек: «Немножко богатства… Это было бы здорово. Я бы отдала его своим друзьям из Речного города. Они бы построили новые дома после пожара».

Вендуаг: «Среди нас ты самая странная, девчонка. Не понимаю, как ты умудряешься все время выживать, но я узнаю твой секрет».
Уголек: «Ты сказала „среди нас“! Значит ты все-таки нашла друзей».

Вендуаг: «Ноктикула и Иомедай... Они сильны, эти две высокомерные стервы. Но я уверена, что у каждой из них есть слабость, а значит, каждую можно победить!»
Уголек: «Бедная, ты испугалась! Не бойся, хоть они и сильнее, но они тебя не тронут».

Уголек и Вольжиф

Уголек: «Люди с такой любовью обустраивали башню с картинами… но теперь там все разбросано и разрушено. Исчезли следы заботливых рук».
Вольжиф: «Ну и ничего интересного. Что я, про крестовые походы не знаю? Вот тут мы дали по рогам демонам и их прислужникам-тифлингам, а вот тут еще раз. И вся история!»

Уголек: «А я видела твою бабушку перед нападением Дескари на Речной город. Но она меня не узнала. Она, кажется, уже никого не узнает».
Вольжиф: «Это потому что ты ей денег не должна. Если б у тебя должок был, она бы тебя ни в жизнь не забыла!»

Вольжиф: «Ты такая же дурочка как раньше… но теперь мне не стыдно с тобой болтать. Даже наоборот… стыдно, что раньше отворачивался. Аж внутри что-то щемит».
Уголек: «Я рада, что тебе больно — это значит, что твое сердце, замерзшее в одиночестве, оттаивает».

Уголек: «У тебя всегда так много забавных вещей в сумке! Я никогда таких не видела. Можно потрогать?»
Вольжиф: «Ну ладно. Но я за тобой слежу!»

Вольжиф: «Жила на улице и ни разу ничего не украла? Вот совсем ничего? Даже яблоко? Никогда не поверю!»
Уголек: «Но это правда. Зачем красть, когда добрые люди и так готовы всем поделиться?»

Уголек: «В детстве у тебя были такие смешные маленькие рожки! Больно было, когда они росли?»
Вольжиф: «…чесались ужасно».

Уголек: «Значит твоя тетя Хепзамира — коровка, твой прадедушка Бафомет — козлик… как же вышло, что ты — барашек?»
Вольжиф: «Что… а, ты про рога. Не знаю, но надеюсь эта история начиналась не с „шел как-то Бафомет по пастбищу…“»

Вольжиф: «Раньше я думал, что быть странным, как ты — значит быть одному. Но… тебя тут многие любят».
Уголек: «Давай быть странными вместе! И ты никогда не будешь один».

Вольжиф: «Я не хочу чтобы ты говорила всем, что знала меня мелким. Надо мной смеяться будут».
Уголек: «Но разве над тобой не смеются и так? Я думала ты специально делаешь глупости, потому что тебе нравится смех».

Вольжиф: «Я больше не могу быть твоим другом, поняла? Да я и не умею дружить… не мое это!»
Уголек: «Сначала никто не умеет дружить. А потом находят друзей, и учатся. Давай попробуем снова?»

Уголек: «Знаешь, что было бы хорошо? Чтобы мы не умерли во время крестового похода. Позже, если мы победим, можно. Но раньше… будет очень обидно. Ты же постараешься не умереть, да? Хотя это будет трудно».
Вольжиф: «Иногда я боюсь тебя больше чем Бафомета».

Вольжиф: «Я вырос… а ты вообще не изменилась. Это жутковато!»
Уголек: «А я и не буду меняться. Я всегда останусь твоей подругой. Даже после того как ты умрешь».

Уголек: «Ты зря сердишься на то, что ты тифлинг. Тифлинги получаются когда человек и демон так сильно друг друга любят, что могут стать папой и мамой».
Вольжиф: «Не знаю, что там было у бабки с дедом, какой-нибудь мерзкий ритуал или животная страсть или как там это всякие культисты называют, но точно ничего про любовь и папу с мамой, ты уж мне поверь».

Уголек: «Твои друзья-тифлинги не дразнят тебя из-за Тени? Ты так расстраивался, когда был маленький…»
Вольжиф: «Перестань при всех говорить, что мы знакомы! Только маленький идиот мог с сумасшедшей нищенкой дружить, ясно? Я не такой!»

Вольжиф: «Вечно ты говоришь, что все плохо и страдания только начинаются и все такое… ну и чему тут радоваться? Я вот не хочу, чтобы мои страдания начинались! Я наоборот хочу, чтобы все было хорошо!»
Уголек: «Но ведь то, чего ты хочешь, и то, что есть, это разные вещи, правда? Давай ничего не будем хотеть и порадуемся тому, что у нас есть».

Вольжиф: «Вся эта любовь, романтика, переглядывания эти и держания за ручки... тьфу! Ланну понятно, а командору-то это зачем?»

Уголек: «Они счастливы, а ты грустишь, потому что не счастлив ты. Хочешь, я немного подержу тебя за руку?»

Уголек и Грейбор

Уголек: «Грейбор, ты тут? Меня послали передать, что ужин готов… почему ты так на меня смотришь? У тебя что-то болит?»
Грейбор: «Иди, Фредда… то есть Уголек, иди. Я… я сейчас буду».

Уголек: «Мы все вместе сидим у теплого костра, у нас есть вкусная еда, ночь такая тихая, и никто не пытается нас убить… хорошо, правда?»
Грейбор: «Мы сидим у костра, который видно на мили вокруг, слишком усталые, чтобы сражаться, и вокруг слишком тихо, будто кто-то затаился и наблюдает. Но знаешь, что? Это действительно не так уж плохо».

Грейбор: «Мне приходилось убивать демонов, минотавров и даже одного неизбежного, но драконы — это другой уровень. Как по сложности подготовки, так и по оплате. Еще парочка драконов обеспечила бы мне неплохой отпуск на теплых морях».
Уголек: «Как жаль… дракон, которого ты убил, всего лишь хотел вывести деток».

Грейбор: «Почему ты так на меня смотришь? Я тебя пугаю? Не бойся, я не причиню тебе вреда».
Уголек: «Нет, я тебя совсем не боюсь. Ты просто выглядишь... потерявшимся. Как будто ты ушел гулять и забыл дорогу домой. Но тебе надо будет ее вспомнить».

Грейбор: «Почему ты всегда лезешь в самое пекло, девочка? Я уверен, что ты не глупая и соображаешь, чем это грозит».
Уголек: «Я просто хочу защитить тебя и других. Не бойся, тебе не надо за мной присматривать, у меня же есть бабушка».

Грейбор: «Ох... Малышка, что же ты забыла на этой войне. Детям совсем не место на поле битвы».
Уголек: «Никому на нем не место. Но я все равно уже прожила дольше, чем многие. Так что если меня убьют — ничего».

Уголек: «…я совсем забыла песенку… как же там пел папа… Барашек отвязался, в низинке потерялся, скажите, где барашек мой, я отведу его домой…»
Грейбор: «Дальше что-то о том как барана в стойле ждет водица и сено. Однажды мне пришлось петь про этого проклятого барана двадцать раз подряд… а она так и не заснула. Так и не заснула… все смотрела на меня и смеялась…»

Уголек: «Ты так любишь путешествовать... но зачем кого-то убивать, ведь можно путешествовать просто так?»
Грейбор: «Так интереснее. От достопримечательностей я быстро устаю, к иностранной кухне равнодушен, таверны везде одинаковые. А вот убивать в разных странах приходится по-разному — и это веселее всего».

Уголек: «Иногда я думаю... хорошо что мой папа умер. Он думал, что крестовые походы совсем другие. У него была такая красивая мечта — но он бы в ней разочаровался».
Грейбор: «Разочарование — это не костер инквизиции, малышка. Его можно пережить. В ком бы он точно не разочаровался, так это в своей дочке».

Грейбор: «Ты готова последнее отдавать людям, девочка. Но они привыкнут и будут просить бесконечно, а когда не сможешь больше давать — начнут требовать».
Уголек: «И правда. Я очень расстроюсь, если мне нечего будет отдать».

Грейбор: «Не верю, что в Кенабресе нет гильдии попрошаек. Неужели они не требовали с тебя процент за работу на своей территории?»
Уголек: «Иногда ко мне приходили здоровые люди, которые притворялись бедными и больными, и говорили, что я должна им какой-то „процент“. Я отдавала им монетки. Если они готовы всю жизнь быть несчастными ради монеток, значит им монетки нужнее, чем мне».

Уголек и Дейран

Дейран: «Как вышло, что я никогда не натыкался на тебя внимания во время прогулок по Кенабресу, Уголек? Ты бываешь презабавной!»
Уголек: «Ты натыкался. Но не замечал».

Уголек: «У тебя такие красивые золотые волосы… когда я смотрю на них, сразу думаю про солнце, про ангелов, про свежий хлебушек, про все хорошее».
Дейран: «Свежий хлеб? Нищая голодная девочка, надеюсь ты не съешь меня во сне».

Уголек: «Ты говоришь, что любишь веселиться, но глаза у тебя совсем не веселые. Зачем ты обманываешь?»
Дейран: «О, провидица, ты меня раскусила! Признаюсь, я умею испытывать больше одной эмоции!»

Дейран: «Уголек, если ты считаешь, что жизнь — страдание, и надежды нет, то для чего лечить всех этих людей? На твоем месте я пошел бы в таверну и выпил за их смерть большую кружку молока».
Уголек: «Если бы смерть ко всем раненым приходила быстро, как сон, было бы здорово. Но они не умирают и хотят бороться за жизнь, значит надо им помочь».

Уголек: «Некоторые люди, когда им кто-то сильно нравится, притворяются, что все наоборот, и им до него вовсе нет дела. Это так странно!»
Дейран: «Понятия не имею, о ком ты».

Уголек: «У тебя здорово получается лечить людей. Ты мог бы помогать раненым в госпитале».
Дейран: «Я могу склоняться над ранеными паладинами и нежно поправлять им одеяло, но постоянно иметь дело со всей этой грязью и вонью… о, уволь».

Дейран: «Я видел, как ты проповедовала на площади, Уголек. Неужели твое прошлое не научило тебя держаться подальше от толпы? Фанатики равно опасны и когда они ополчаются против тебя, и когда внимают каждому твоему слову».
Уголек: «Я не проповедовала, просто говорила. И я не видела там фанатиков, только добрых людей. Зачем бы им вредить мне?»

Уголек: «Однажды в Речном городе я нашла кувшин и выпила, оказалось, что там вино. Вино очень странное. От него кажется, что все вокруг смешно, даже когда это совсем не так».
Дейран: «„Все вокруг смешно, хотя это совсем не так“ — отличное определение для крестовых походов. Никакого вина не нужно!»

Дейран: «Не могу на тебя смотреть без страданий, Уголек. Давай я что-нибудь сделаю с твоей внешностью. Нарядим, причешем, помоем наконец?»
Уголек: «Спасибо, но мне и так нравится. Давай лучше я с тобой что-нибудь сделаю! Хочешь, покрасим тебе волосы сажей? Будет здорово!»

Уголек: «Грустно, когда вокруг много людей, но никто с тобой не дружит, правда?».
Дейран: «Не знаю, о чем ты. Моими друзьями можно забить всю торговую площадь Кенабреса. Будь здесь прелат Халран, он добавил бы: „...и поджечь“».

Дейран: «Если ты так хорошо умеешь лечить других, почему же не вылечишь себя?»
Уголек: «От чего? Я ничем не болею!»

Дейран: «Чем больше времени провожу в Алушинирре, тем яснее понимаю, как сильно отличается подлинное наслаждение жизнью от этого вечного праздника гнили, крови и похоти. Пребывание здесь, чего доброго, сделает из меня праведника!»
Уголек: «Мне жалко демонов. Внутри им грустно и одиноко, но они даже не знают об этом. Прямо как ты!»

Уголек: «Вы с командором теперь все время вместе... но не светитесь счастливо, как светятся все кто сильно любит друг друга. Почему?»
Дейран: «Может, и не светимся. Но очень жарко горим. Выкинь из головы, Уголек, ты все равно не поймешь, да и не должна».

Уголек: «Арилу такая умная, но не знает, что свою боль не прогнать чужими страданиями. Неужели об этом не пишут в умных книжках?»
Дейран: «Спорное утверждение, Уголек. Если страдают те, кто тебя обидел — это совершенно прекрасно. Туда им и дорога!»

Уголек и Зосиэль

Уголек: «У меня в Речном городе было много друзей, но потом они все умерли. Теперь у меня новые друзья… Они ведь не умрут, правда?»
Зосиэль: «Нет, Уголек. Мы больше не позволим ни одному из наших друзей умереть. Мы же не зря учились целительной магии, правда?»

Уголек: «Демоны такие странные. Они занимаются плохими вещами, едят людей и вешают их на крюки, но разве им самим от этого хорошо? От зла ведь не рождается счастье, только еще большее зло».
Зосиэль: «Они живут так, как привыкли. Очень сложно сойти с путей, которыми следовал всю жизнь. Для некоторых — и вовсе невозможно».

Зосиэль: «Твои шрамы не болят? Может быть, я могу помочь заклинанием, или лекарством...»
Уголек: «То, что ты можешь вылечить — не болит. То, что болит — ты вылечить не можешь».

Уголек: «Раз ты рисуешь все красивое, почему ты никогда не рисуешь себя?»
Зосиэль: «Я пробовал, но каждый раз меня останавливал стыд. Я нахожу в себе столько изъянов... нет, прости, мне трудно ответить на этот вопрос».

Уголек: «Я нашла твой мелок для рисования. Половину мелка. Вторую съела Сажа, но не ругай ее, пожалуйста».
Зосиэль: «Надеюсь, этот „обед“ ей не повредил. В следующий раз оставлю у палатки немного сухарей, чтобы у нее не было соблазна рыться в моих вещах».

Уголек: «Шелин учит видеть во всем красоту… Выходит, на войне людей заживо рубят на части, а она любуется их ранами?»
Зосиэль: «Любоваться ранами — это учение не Шелин, а Зон-Кутона. Раны нужно исцелять, или предотвращать. А красоту иногда приходится защищать с оружием в руках».

Зосиэль: «Ты ведь еще совсем ребенок. Тебе не место на этой войне».
Уголек: «А ты разве взрослый? Но война не выбирает, к кому прийти».

Зосиэль: «Уголек, я заметил, что волосы тебе мешают, в глаза лезут… это не бог весь что, просто выточил на привале... надеюсь они тебе помогут».
Уголек: «Это же шпильки… как у настоящих дам! Но можно ли мне носить такие, если я не дама? Можно, Зосиэль?»

Уголек: «А ведь мы уже встречались! Ты никогда не прогонял меня с паперти перед храмом, а однажды даже дал целую булку хлеба!»
Зосиэль: «И позволил тебе дальше спать на улице… Прости меня, Уголек, я ничего для тебя не сделал, когда ты нуждалась в помощи!»

Зосиэль: «Ты всю жизнь несешь тяжкий груз своих страданий. Мне кажется, если бы ты открыла сердце доброму божеству, тебе бы стало легче».
Уголек: «Правда? Ты думаешь, мне станет легче, если я взвалю на себя еще и какое-нибудь божество с его капризами? Может быть, мой рюкзак станет легче, если я вдобавок к нему понесу на себе лошадь?»

Зосиэль: «Послушай, Уголек… я уважаю твою тягу к добру, но некоторые твои идеи… слишком радикальны. Особенно когда ты пытаешься отвратить людей от обращения к добрым богам».
Уголек: «Я просто говорю все, как есть. Ты обижаешься, что меня слушают? Пожалуйста, не обижайся!»

Зосиэль: «Тебе нужно больше заботиться о себе, Уголек».
Уголек: «Но тогда у меня будет меньше времени заботиться о других».

Зосиэль: «Гнусная царица — единственная, кто правдива в вывернутой наизнанку реальности Бездны. Она выставляет напоказ то, что скрывают Ноктикула и остальные».
Уголек: «Она нравится самой себе и принимает себя такой, какая есть. Скольким же людям этого не хватает!»

Уголек: «Золотой ангел был такой красивый — а рогатый демон сделал его пустым, как разбитый кувшин. Он звал, звал свою богиню, а она не помогла».
Зосиэль: «Мысль о том, сколько боли он пережил, отравляет мой сон. Не могу перестать думать об этом...»

Зосиэль: «Неужели мне довелось увидеть это своими глазами?! Богиня Иомедай во всем блеске! Но вместе с восторгом я чувствую растерянность… почему?»
Уголек: «Как же не бояться богов! Они ведь как гроза или ураган. Огромные, сильные и равнодушные».

Уголек и Камелия

Уголек: «Ты такая красивая и добрая… Но только мне кажется, что тебе все время грустно. Почему?»
Камелия: «Грустно становится тем, кто сует свой сопливый нос в чужие дела».

Уголек: «Твой дом такой красивый! Но мне всегда казалось, что там холодно в любое время года».
Камелия: «Удел нищих — критиковать то, чего у них никогда не было и не будет».

Уголек: «Я слышала, как ты говоришь со своими невидимыми друзьями. Знаешь, у меня тоже есть друг…»
Камелия: «Не знаю, что за дух станет говорить с подзаборной нищенкой — и знать не хочу».

Камелия: «Эй, нищенка! Твоя мерзкая птица обгадила мою палатку! Застирай это немедленно».
Уголек: «Стирка… Когда я была маленькая, очень любила стирать вместе с мамой, нам было так весело… Спасибо, что напомнила мне о тех днях».

Камелия: «Если тебя умыть и причесать, возможно, ты будешь вызывать чуть меньше отторжения, бродяжка».
Уголек: «Но кое-что ведь никогда не смывается, правда? Например кровь... она всегда на руках, даже если ее не видно».

Уголек: «Я слышу, как ты иногда стонешь во сне, так горестно... тебе снится что-то плохое?»
Камелия: «Во-первых, не смей больше подслушивать, а во-вторых, даже не вздумай меня жалеть!»

Камелия: «Все размышляю о Йеррибез. Гигантский комар силился выдать себя за красавицу, и ради чего? Деревушки в глуши и внимания косматого варвара?»
Уголек: «Даже демонам бывает одиноко. Ей повезло найти того, кто ее полюбил. Жаль, она сама не научилась у него, как любить других».

Уголек: «Жалко, что твоя мама умерла. Но хорошо, что она не узнала о плохих вещах, которые тебе пришлось пережить. У всего есть светлая сторона, правда?»
Камелия: «Да, к примеру, когда умрешь ты, мир избавится от уродливой, глупой девчонки».

Камелия: «Улыбка прокаженного — до чего подходящее название. И само место, и населяющие его вескаворы мне отвратительны. То, что они творят с жертвами, так неэстетично и уродливо. Невыносимо на это смотреть».
Уголек: «Такие страшные жучки… но и они — живые. Каньон был их домом».

Камелия: «Не представляю, кем надо быть, чтобы всерьез слушать твою бессвязную болтовню и видеть в ней какую-то глубокую истину».
Уголек: «Я тоже не знаю, почему меня слушают. Но хотела бы знать... тогда я могла бы помочь им лучше».

Камелия: «Бродяжка, ты спишь на улице, одеваешься в лохмотья, дружишь с нищими. Вокруг тебя — грязь и болезни. Твое место — в лечебнице».
Уголек: «Спасибо, Камелия! Ты такая заботливая!»

Камелия: «Кенабрес в огне, вспышка силы в Сером гарнизоне, визит королевы, и вот теперь — крестовый поход... моя уютная, мирная, спокойная жизнь перевернулась вверх дном так внезапно».
Уголек: «Когда я была совсем маленькой, у меня тоже была мирная жизнь. Но это было так давно — я почти и не помню».

Уголек и Ланн

Ланн: «Что люди умеют, так это забывать о себе подобных. О нас под землей. О тебе, мерзнущей прямо у них под окнами…»
Уголек: «Они не виноваты. Разве станешь думать о чужой боли, когда тебе самому все время больно и страшно?»

Ланн: «Теперь я знаком аж с тремя крупными начальниками: командором Пятого похода, королевой Голфри и вождем Сулом. Вращаюсь в высших кругах!»
Уголек: «Ты говоришь так, будто радуешься этому, но на самом деле не радуешься. Почему? Разве не хорошо — когда у тебя много друзей, и даже вождей и королев?»

Уголек: «Как у тебя получается так быстро придумывать шутки? Я вот совсем не умею шутить».
Ланн: «Видела, как ловко паладины орудуют щитом? Тот же принцип, и годы тренировок».

Ланн: «Я начинаю подозревать, что ты говоришь загадками просто чтобы посмотреть, как собеседник корчит умное лицо, пытаясь их понять».
Уголек: «Я просто говорю все как есть, а люди сами из этого придумывают загадки».

Уголек: «Демоны такие странные. Они занимаются плохими вещами, едят людей и вешают их на крюки, но разве им самим от этого хорошо? От зла ведь не рождается счастье, только еще большее зло».
Ланн: «Не задумывался об этом, честно говоря. Все, о чем я думаю, когда вижу демона: смогу ли попасть ему промеж глаз».

Уголек: «Вот, я нашла немного перышек. Но они все черные, наверное ты не захочешь такие для стрел».
Ланн: «Под землей мне приходилось делать оперение из крыльев здоровенных жуков. Я парень не привередливый».

Уголек: «Тук-тук. Кто там? Пара. Пара чего? Параликтор Регилл».
Ланн: «Нет, ты говоришь „тук-тук“, а я должен ответить — „кто там?“, а потом снова твоя реплика. Давай попробуем еще раз».

Уголек: «Жаль, что я раньше не знала про вашу деревню. Мы с друзьями могли бы уйти с улиц, и жить с вами, как одна семья!»
Ланн: «Боюсь, вам бы там были не рады. Ты слишком хорошо о нас думаешь — даже у нашего племени были свои изгои и отверженные».

Ланн: «Почему ты так мало ешь, а? Голодные времена прошли, можно не беречь еду».
Уголек: «Не беспокойся обо мне, я беру столько, сколько мне нужно. А это совсем немного».

Ланн: «Был бы жив твой папаша — дал бы я ему по лбу как следует! Это же надо додуматься, потащить ребенка на войну!»
Уголек: «Да… Я бы тоже хотела, чтобы папа был жив».

Уголек: «Почему твое племя пряталось под землей? Если бы вы вышли на поверхность — неужели добрые люди вас бы прогнали?»
Ланн: «А почему ты жила на улице? Если бы ты зашла в богатый дом, неужели добрые люди не разрешили бы тебе там остаться?»

Ланн: «Когда война закончится, мы могли бы проводить тебя в Кьонин, к твоей маме».
Уголек: «Моя мама может ждать меня долго-долго, ведь она эльфийка. А твоя мама может тебя не дождаться. Может, лучше ты поспешишь к ней?»

Уголек: «Ты боишься, что ничего не успеешь, потому что у монгрелов короткий век. Но и люди, и даже эльфы думают так же. Все считают, что им отмерено слишком мало».
Ланн: «Хм... как думаешь, может мне завести записную книжку „Пятьдесят дел, которые надо сделать пока не помру“? Ладно, буду реалистом: тридцать дел».

Уголек и Нэнио

Нэнио: «Разграбление башни Эстрод так некстати! Теперь придется во всех фразах типа „Башня Эстрод славится своей коллекцией“ исправлять глагол на „славилась“».
Уголек: «Какая же трудная у тебя работа! Нужно столько всего держать в голове! А потом ее отстроят — и опять все менять?»

Уголек: «Нэнио, дай карандаши! Давай рисовать!»
Нэнио: «Мы не рисуем, обгоревшая девочка, мы зарисовываем. Бери карандаш, и бумагу тоже. Сегодня мы будем составлять оптимальный план размещения спальных мест и иных элементов лагеря, учитывая направление ветра, распределение тепла от костра и наличие склонных к храпу индивидов».

Нэнио: «Ожоги обгоревшей девочки можно исцелить, хотя лечение будет стоит немало. Что до ментальной травмы — не уверена, что наука в ее текущем состоянии способна помочь».
Уголек: «Что? Меня надо исцелять? Что ты, Нэнио, я же не болею!»

Уголек: «Нэнио, ты поранилась? Сейчас я тебя вылечу! Не двигай пока пальцами, хорошо? А то срастутся не так и будут как куриная лапка».
Нэнио: «Возможно ли сломать все кости и срастить их так, чтобы тело получило дополнительные преимущества? Девочка, постой, не колдуй! Сейчас я попробую удлинить фаланги...»

Нэнио: «...на далеком юге Гарунда, на самом краю цивилизованного мира, лежат Просторы Мванги. Эти территории населены динозаврами — огромными ящерами, один шаг которых заставляет землю вибрировать».
Уголек: «Так интересно! Расскажи мне еще одну сказку, пожалуйста-пожалуйста!»

Уголек: «Бумажка была белой, а потом посинела сама собой, хотя ты окунула ее в красную кровь! Что это за заклинание?»
Нэнио: «Девочка, это называется „научный опыт для определения кислотности демонической крови“. Я могу объяснить тебе основы эксперимента. Для начала, берем совершенно обычную бумагу...»

Нэнио: «Интересно, есть ли в Мендеве особо серьезное наказание за уничтожение книг? Хотелось бы еще раз наказать поджигателей Черного крыла. В идеале — заставить их искать по всему свету список из тех шестнадцати двадцатитомников, которые я собиралась изучить, а теперь не смогу».
Уголек: «Ты помнишь обложки книг даже лучше, чем лица людей. Книги для тебя — как настоящие друзья. Как хорошо иметь столько друзей!»⁸

Уголек: «Нэнио, а зачем ты считаешь скорость, с которой толпа крестьян бежит за воровкой, укравшей гуся и два яблока? Кому-то важно это знать?»
Нэнио: «О, это очень полезная информация. Если бы она была у меня в момент постановки эксперимента, я бы сразу избавилась от тяжелого гуся».

Нэнио: «Интересный факт: в среднем эльфы Кьонина допускают в сердце своих владений семь с половиной человек в год».
Уголек: «Но… зачем им половина человека?»

Нэнио: "Я произвела расчёты и теперь могу предсказывать вероятность успешности твоих проповедей. Сейчас она составляет одну сотую процента...."

Уголёк: "Как здорово! Я думала ты скажешь что у меня совсем ничего не выйдет".

Уголек и Регилл

Уголек: «Ты заботишься о своих солдатах. Тебя многие не любят, но на самом деле ты добрый человек».
Регилл: «Разумеется, я о них забочусь. Их боеспособность — в моей ответственности».

Уголек: «Регилл, ты видел когда-нибудь настоящего дьявола? На кого он похож?»
Регилл: «На слабака, который сложился после первого же удара».

Уголек: «Ад — очень грустное место. Там души страдают так сильно, что забывают обо всем хорошем, что было в прошлой жизни. Почему Рыцари Преисподней хотят, чтобы у них было так же?»
Регилл: «Рыцарям Преисподней нужны не муки Ада, а дисциплина Ада. Но если подобный уровень дисциплины невозможен без страданий, так тому и быть».

Уголек: «Наверное, в твоем отряде есть рыцари Преисподней, которые очень тебя любят».
Регилл: «Уважение к командиру и наставнику — естественная вещь для рыцарей Преисподней. Но слово „любят“ здесь неуместно».

Регилл: «Гладиаторская арена — насмешка над воинским искусством. Талантливых бойцов учатся не эффективно сражаться, а выступать на публику. Большинство гибнет, не принося пользы».
Уголек: «Значит, гладиаторские бои — это как театр? Нет… В театре смерть и горе — понарошку. В конце убитые встают и кланяются».

Регилл: «Как правило святые заканчивают мученической смертью. Готова ли ты пойти на это, чтобы люди приняли твой путь?»
Уголек: «Умереть — это совсем не сложно. Но после смерти я ведь уже никому не смогу помочь! Рано или поздно умереть придется, но пока я буду стараться жить».

Регилл: «Ты тратишь слишком много сил на тех, кто этого не достоин».
Уголек: «Откуда мне знать, кто достойный, а кто нет? Я просто помогаю тем, кто рядом».

Уголек: «С нами на улице жил гном — седой и весь бледный, как ты. Он все время дрался в кабаках — говорил, чтобы дольше жить. Но в одной такой драке его зарезали».
Регилл: «Только трусы бегают от смерти. С ней все равно не разминуться. Лучше встретить ее удар лицом, чем спиной».

Регилл: «Твое тело тоже имеет ограниченный запас прочности. Его нужно развивать, если ты не хочешь бесславно погибнуть».
Уголек: «Я горела и не погибла. Меня защитят добрые люди, Сажа и бабушка!»

Регилл: «Ты сильная личность, это всегда привлекает слабых людей, которым необходимо за кого-то цепляться. Не давай им поблажек и не прикармливай».
Уголек: «Я сильная? Ой нет, это совсем не так, я даже ведро воды с трудом поднимаю».

Регилл: «Ты выдержала больше, чем многие в крестоносной армии — и не сломалась. Будь в Кенабресе две сотни таких, как ты, город бы не пал».
Уголек: «На самом деле, я — такая же, как все. На самом деле, все — такие же, как я».

Уголек и Сиила

Уголек: «Людей увлекает твоя надежда и храбрость, Сиила. Но если надежда не сбудется и их судьбы не изменятся к лучшему — что ты сможешь дать им взамен?»
Сиила: «Если я кому-то дарю надежду, это уже хорошо, это значит — я не зря пыль топчу на этом свете. Без надежды человек мертв. У мертвеца точно ничего уже не изменится к лучшему».

Сиила: «Я покормила твою ворону. Она так скакала вокруг моей сумки с едой, будто месяц голодала».
Уголек: «Ой... не верь пожалуйста, Сажа хитрит и притворяется голодной! Я кормила ее всего лишь полчаса назад».

Сиила: «Ты можешь ходить быстрее, а не глазеть по сторонам как блаженная?»
Уголек: «Но я ведь не знаю, увижу ли эти места снова. Будет обидно, если я не смогу вспомнить перед смертью ничего интересного».

Уголек: «Наверное когда Иомедай стала богиней, ее друзья очень скучали по ней».
Сиила: «Они за нее радовались, дурачина. Она же богиней стала, а не в Гарунд переехала!»

Уголек: «Ты так радостно бьешь демонов. Неужели тебе приятны их страдания?»
Сиила: «Ой, да иди ты знаешь куда? Демоны есть демоны, нашла кого пожалеть!»

Сиила: «Тебе жаль культистов? Может, еще демонов пожалеешь? А их жертв тебе не жалко?»
Уголек: «Как можно не жалеть хоть кого-то? Разве есть в этом мире хоть кто-то, кто не страдает?»

Сиила: «Ох и доставучие же у тебя проповеди! Однажды найдется кто-нибудь, кто тебя за них поколотит!»
Уголек: «Пусть колотят, если им так хочется, но... разве ты меня не защитишь?»

Уголек: «Ты отказываешься признавать, что отчаяние правит жизнью, а надежда только обманывает всех. Но тебя привело к Иомедай отчаяние. Разве нет? Надейся ты на лучшее, так и осталась бы воровкой».
Сиила: «Мне свои завиральные идеи не проповедуй. Я не отчаялась, я поступила правильно. Это совсем другое».

Уголек: «Тебе дарованы силы исцелять и силы калечить. Ты не жалеешь, что твоя богиня сделала тебя убийцей?»
Сиила: «Я жалею лишь о том, что богиня не даровала мне силу насылать немоту!»

Уголек и Тревер

Тревер: «Не подходи ко мне в бою, малышка. Зашибу еще ненароком».
Уголек: «Я знаю, что ты никогда мне не навредишь. Даже случайно».

Уголек: «Ты плохо спишь: ворочаешься и стонешь. Хочешь, я спою тебе колыбельную? Я знаю много колыбельных — может, среди них есть та, которую пела твоя мама».
Тревер: «Нет. Услышу ту самую песню, и буду думать о доме. Не хочу зря душу бередить».

Уголек: «Ты никогда не сдаешься, правда? Вы с Зосиэлем очень похожи. Он тоже никогда не сдается, как бы тяжело ни было».
Тревер: «Я похож на брата, значит... спасибо, девочка. Для меня выше похвалы нет».

Уголек: «Все знают, что поцелуи суккуб убивают, но почему тогда демоны платят деньги за то чтобы суккубы их целовали?»
Тревер: «Дураки они, вот почему. Других причин нет»

Тревер: «Приезжай к нам в гости. Наша семейка тебя живо откормит как следует. Нельзя, чтобы ребенок ходил голодный и тощий».
Уголек: «Ты должен быть с ними, там, где все хорошо. А мое место здесь, с теми, кому плохо».

Уголек и Финнеан

Финнеан: «А ты никогда не хотела вернуться домой? Ну что тебе тут делать, в грязи, в пыли, среди вояк!»
Уголек: «У меня уже давно нет дома, я к этому привыкла. Но у других детей он пока что есть — и поэтому мы все должны быть тут. Чтобы им не пришлось, как мне, привыкать быть бездомными сиротами».

Финнеан: «Иногда я на тебя смотрю, малышка, и плакать отчего-то хочется. Жалею тебя, наверное. Ты не обижайся».
Уголек: «Ты хочешь плакать потому что смотришь на меня, а видишь себя. Но я — совсем не ты».

Монологи

Уголек: «Вот вода булькает в котелке, и маленькие пузырьки летят со дна наверх, быстро-быстро, будто там что-то интересное».
Уголек: «Секунду они еще живут на поверхности, а потом — пуфф, и нету! Что же мне это напоминает...»

Уголек: «Еще один день, а я еще живая».
Уголек: «Все умирают, а я даже не болею… Почему так?»

Уголек: «Ля-ля-ля, тетушка-сорока пирожки лепила…»
Уголек: «…один уронила — воду замутила, второй уронила — землю загубила, третий уронила — всем смерть наступила».

Уголек: «Хорошая Сажа, милая птичка...»
Уголек: «Интересно, тебе весело со мной? Может, ты хотела бы летать сейчас над Речным городом со своими друзьями-воронами?»

Уголек: «Ля-ля-ля…»
Уголек: «На-на-ммм…»

Уголек: «У того(-ой), благодаря кому мы все собрались вместе, сегодня день рождения. Так радостно... И так печально».
Уголек: «Столько народу умерло — а мы с тобой все еще живы, и даже можем это отпраздновать».